Я начал восстанавливать цепь событий. Помнил моменты вчерашнего и сегодняшнего пробуждений, но не мог вспомнить, с какого именно момента начинался сегодняшний сон. Словно вчерашний день я провел вне времени, а ночью вернулся к исходной точке.

Потом я сообразил, что за восемь-девять часов сна этой ночью реально прожил вдвое больше времени. Я пытался понять почему. Подобные мысли занимали меня до вечера, пока стрелки часов не стали приближаться к девяти. Тогда меня охватил страх: я бросился варить кофе. А вслед за страхом пришел стыд.

Стыд перед теми четырьмя, которым я помогал, и которые меня выручали. Через них — перед батавами, которые могли все, которые так здорово сражались, — и за меня тоже. Перед всеми, кому предстоит штурмовать проход.

Наконец — стыд перед их миром. Не худшим, не лучшим: другим.

Страх боролся со стыдом, и я совсем измучился. Часы показывали полночь, а я уже чувствовал, что устал и страшно хочу спать.

Прекрасно помню, что собирался варить новую порцию кофе, но не выдержал. Уснул прямо так: сидя за столом.

Настало утро. Я увидел недокопанный ров, недоделанный вал, который едва прикрывал нас от стрел. На вторую ночь оставаться здесь нельзя.

Утро было серым. Шел дождь. Наконец-то дождь, о котором я читал у Дельбрюка. Перед нами находился проход. Светло-серый треугольник острием вниз в темно-коричневых горах. Горы огибали нас, как подковы. Перед ущельем лежали холмы, кое-где покрытые вереском. В проплешинах был виден песок — потемневший и потяжелевший под дождем.

Эти холмы стояли в несколько рядов: словно защитники ущелья. На них расположились германцы. В шкурах, в латах, с копьями, топорами, дубинами. Старые и молодые, еще безусые лица. Что-то жующие, возбужденно зевающие, мрачно насупленные. Дождь струйками бежал по подбородкам. Германцы сливались в тупую, бесповоротно враждебную массу.