— Ясно.

— Да, и они явно несколько… рассержены… ибо она подвергла их жизни риску, накликав на них гнев императора.

— Это так. Но дай им знать, что сегодня я не стану давать волю гневу, несмотря на неуместные провокации, — сказал он, осторожно прикоснувшись к своему разбитому лбу. Он уже начал опухать. — Однако будет лучше… если я скажу им это лично.

— Это может быть уловкой, Ваше Величество, — предупредил Дурла. — Вдруг там какая-то западня.

— Если это случится, Дурла, и они вдруг выхватят PPG или чего там еще у них наготове, — ответил Лондо, хлопнув его по плечу, — то я абсолютно уверен, что вы загородите меня своим телом от выстрела и умрете, восхваляя своего любимого императора, ведь так?

Дурла содрогнулся при такой мысли.

— Для меня… было бы большой честью, Ваше Величество, послужить вам таким образом.

— Будем надеяться, что вам еще представится такая возможность, — сказал ему Лондо.

Расправив плечи, Лондо направился к гвардейцам, окружившим террориста.

Гвардейцы сначала замялись, но потом, повинуясь молчаливому кивку Дурлы, расступились. Почему-то это просто взбесило Лондо. Он был императором. Если же он без чьего-либо одобрения не может отдать приказ даже горстке гвардейцев, то как он сможет править миром?

Гвардейцы расступились, дав Лондо возможность встретиться лицом к лицу с воплощением оскорбленной и израненной Примы Центавра.

Там, около жалкого самодельного навеса, стояла семья центавриан. Отец с коротко постриженным гребнем, и молодая мать. Ее длинные волосы были собраны в хвост, как было принято среди молодых женщин, хотя большинство из них тщательно заплетали хвост в косу. Но она просто распустила волосы по плечам, что придавало им растрепанный и неопрятный вид. Хвост начинался прямо на макушке, остальная часть ее головы была гладко выбрита, так что прическа напоминала фонтан. С ними так же были двое мальчишек и девочка, в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет. Даже не зная, кто именно из этих юнцов решил попрактиковаться на нем в метании камней, Лондо определил это, едва взглянув на них. Мальчишки, подобно родителям, смотрели в землю, боясь даже поднять глаза на императора. Отец — отец, — заметно дрожал. Великолепный образец центаврианского мужества.