Мальчишка начал медленно подниматься, но очередной расчетливый удар — на сей раз ногой, тяжелым армейским ботинком под ребра — заставил его вновь отлететь к стене. Он закашлялся, а широко раскрытые глаза заблестели от слез.

— Ты, еп твою мать, что же думаешь — мы тут, на территории, бабочек что ли ловим?! — еще одним пинком капитан разбил солдату губы и сломал нос.

— Встать, сука! — он выхватил из кобуры оружие.

Юнец попытался опереться рукой о стену, и на этот раз Максим Иваныч размозжил ему пальцы рукояткой пистолета.

— Скулишь, как щенок… Да ты и есть щенок! Вонючая собака, — капитан сплюнул, потом вытер рукавом рот и усы. — Ты даже не представляешь, Петров, какой угрозе ты всех нас подверг, выпустив больного на свободу.

Еще один пинок.

— Ты своего командира за идиота что ли держишь?! Ты думаешь, я поверю в те сказки, что ты нес? Ты думаешь, камеры не следили за тобой, когда ты с пультом дурака валял?!

Еще удар. Тот, внизу, теперь уже просто тихо истекал кровью и даже не пытался сопротивляться или как-то оправдываться. Возможно, у него уже не осталось сил на это.

— Любишь друзей, да? Помог другу он, выручил идиота… А родину ты любишь?! Я тебя заставлю любить свою страну, ублюдок, — наклонившись, капитан ткнул стволом в затылок солдата, вжал изо всей силы, сдирая с черепа кожу вместе с волосами. Взвел курок.

— Ну что, Петров, ты уже начал любить родину?

Тот что-то промычал разбитыми губами.

— Не слышу, гнида! Любишь родину, боец?!!

Мычание перешло протяжный стон. В нос ударил резкий запах мочи.

Максим Иваныч усмехнулся:

— Вот так-то.

Он вернулся к своему столу, брезгливо бросил на него оружие. Посмотрел за окно — темнело.

— Хреновые дела, Петров… Да ты не обижайся. И я тоже виноват — притащил эту бабу, нашел время. И я тоже должен родину любить. А, Петров?