- Трудный жилец?

- Что вы! Тихоня. Слова лишнего не скажет, все молчком. Ничем не беспокоил.

- Не грубил?

- Никогда. Только угрюмый был, неласковый. Ни к нам не ходил, ни мы к нему не ходили.

- Кто-нибудь ходил все-таки?

- Наездник заходил. Плешин Михаил Иваныч. Больше, пожалуй, и никто.

- Один еще заходил, правда, - вмешалась жена Захарова. - Ни Ефима, ни мужа дома не было. Только я одна и торчала на кухне. Высокий и в плечах широк. Бритый! Волос не видела, он не сымал шапки: дело зимой было. Чужой, не с ипподрома. Не наш.

- Пожалуй, и я его на Беговой видел, - вспомнил муж. - У самого дома. Он в такси Ефима запихивал, а сам к водителю сел. Из окна, правда, смотрел...

- Когда это было? - вздрогнул Саблин.

- Да в тот самый день, когда Ефим не вернулся. После полудня. Минут не помню.

- Опознаете, если встретите?

- Может, и опознаю.

- Да и я, пожалуй, не ошибусь, - сказала жена.

А ведь это находка, задумался Саблин. В сопоставлении со Светлицким еще два неколеблющихся свидетеля. Только с мотивом будет труднее.

- Готово, Юрий Александрович! - позвал Саблина эксперт. - Вскрыли без взламывания.

Комната Колоскова полностью отражала характер хозяина. Два скаковых седла и беговая сбруя, подвешенные на свободной от окон стене, большая картина маслом, натянутая на подрамник, бесчисленное множество старинных олеографий и нынешних литографий в рамках-самоделах, а то и просто вырезанных из журналов и прибитых к стене ржавыми кнопками, без пояснений выдавали натуру и призвание профессионала-конника. Лошади, лошади, лошади, скакуны и рысаки, тренированные для рысистых испытаний и скачек конкура и выездки, отвоевали все пространство обоев. "Крепыш, Квадрат, Зейтун, Анилин, Ихор, Петушок", - читал подписи Саблин. Для бывшего хозяина комнаты снимки эти были иконами.