– Кстати о девушках, – продолжал болтать Элис. – Дочка хозяйки – Литейн, что ли – пыталась приворожить тебя своей месячной кровью.

– Я знаю, – ухмыльнулся лётчик.

– А почему у неё не вышло? – залюбопытствовал Элис. – Я видел, планеты стояли благоприятно.

– Да, но результирующий вектор надо было делить на двадцать девять, а она умножила…

Элис расхохотался.

– …зачем мне такая девушка? – закончил лётчик и тоже засмеялся.

Небо Венеры осталось позади, и словно бы оборвались все нити, связавшие его с Венерой. Стало легко, как прежде. Элис мчался по чистому эфиру, заглушив двигатель, со скоростью, которой не мог развить самостоятельно ни один механизм. Эфир был настолько тонкой субстанцией, что главным движителем в нём становился свет. Давление света на крылья сообщало самолёту импульс. Триплан говаривал, что это его любимое время: ляжешь на солнечный ветер и лежишь себе, а тебя несёт как пушинку.

Лётчик мог только порадоваться за Элиса. Самому ему везло куда меньше. Теоретически эфир был пригоден для дыхания; во время войны, случалось, пилоты-разведчики неделями не вдыхали нормального воздуха и оставались живы и здоровы. Но уже через час «эфирной диеты» накатывала жестокая дурнота, кружилась голова, а содержимое желудка извергалось наружу. Ещё и поэтому лётчик планировал голодать в пути: он не мог быть уверен, что воздуха в баллонах хватит до Марса. Справление же естественных надобностей в полёте вообще было делом неприятным и трудоёмким. Гигиенические сосуды герметично закрывались, но Элис всё равно раздражался, мерзко скрипел всем корпусом и устраивал болтанку.

Лётчик поморщился, усмехнулся и поднял взгляд.

Эфир был абсолютно прозрачен: самое прозрачное вещество в природе… Можно было различить потоки солнечного ветра, инверсионные следы комет и метеоритов, а в бинокль – едва приметную кривизну мировых сфер.