По левую руку, внутри огромного двора, оставались всякие малые и средние церквушки, чуть ли не отовсюду виднелся золотой купол главного собора, везде периметр резали очертания внушительных зданий, задуманных как гражданские или ставших таковыми в более поздние времена: то были присутственные места, музеи, палаты, уголки для музицирования. Беловодский кремль необъятен и тесен, тяжко застроен. Внешне почти ничем не выдавая своих чувств, старец Шуткин шел по нему со спирающим грудь восторгом, и на кончике его фантастического носа собирались нежно выкатившиеся из глаз капельки, но этого он в своей увлеченности не замечал.

Нынче, как всегда, он думал о долгой и трагической истории Беловодска. Царская Москва разгромила город, уничтожила его особый, яркий характер. Еще кричал Беловодск: Каждому городу свой нрав и права! - а Москва, собирательница земель, грубая с многими древними городами, учреждавшими великую самодеятельность, в неуемном ожесточении ломала его. Честный, добросовестный, дотошный Мартын Иванович, в отличие от прытких и буйных политиков, запрудивших нынешний Беловодск, не знал, как относиться к этому факту. Те-то выдвигали доктрины, тешась злобой дня, а он желал глубоко копать и анализировать.

Мимо южной стены кремля широко несется река Большая. Вспомнив об этом, Мартын Иванович бормочет себе под нос, свистящим дыханием шепота сдувая подозрительные капли: Боже, Боже мой, сколько на дне Большой косточек защитников нашей славной старины!

И все же! Разве не должна была русская земля стать единой?

Старик в недоумении покачивал головой. Земля стала единой, но те, которых утопили в Большой, бросая под лед да заталкивая в черную воду рогатинами, ничего об этом не узнали. А им хотелось жить, этим детишкам, привязанным к материнской груди. Да и матерям, которым связали, прежде чем бросить в прорубь, руки и ноги. И ему, Мартыну Ивановичу, хочется. Он не понимал и боялся смерти. А потому не знал, можно ли, а еще лучше спросить, стоит ли в борьбе за единство земли или против него отдать свою жизнь.