Уже смеркалось, когда исследователь пришел в себя.

— Паешце, — тихо сказал старший. — Я дзичак назбирау. Мы паели.

Исследователь с трудом разжевал и проглотил несколько кислых плодов. В небе появились первые звезды. За то время, пока он был без сознания, дети замаскировали его зелеными ветками.

— Трэба хавацца, — объяснил старший. — Назаутра могуць прачасаць лес. Ды и не лес гэта, а так… Да пушчы далека, а немцы з вески не пайшли. Чуеце, сабаки брэшуць. Гэта их сабаки. Нашых яны пабили.

Дети устроились на ночлег под большим ореховым кустом, сбившись в кучу и положив младшего в середину. Когда старшие братья уснули, тот перелез через них и уткнулся мокрой мордашкой в щеку исследователя.

— Татка! Татка, ты вярнууся? — И заплакал. Но не так, как плакал до этого, измученный болью, и не так, как плачут обычно дети его возраста, а тихо и трудно, как плачут уставшие и изверившиеся взрослые люди.

— Татка, — всхлипывал он. — Дзе ж ты быу? Пойдзем да хаты. Тут дрэнна. Мамка карову падаила. Я есци хачу.

Исследователь коснулся губами лица малыша и зашептал что-то, угадывая в детском сознании те слова, которых тот ждал, к которым привык и которые должны были его успокоить. Шептал он до тех пор, пока ребенок не уснул, все еще всхлипывая и шмыгая носом.

Ему и самому сон был необходим. Закрыв глаза, он лежал и вслушивался в окружающий его чужой и нерадостный мир.

От спящих детей исходила тревога и горе. Ветер гнал запахи гари, железа и нефти.

Со всех сторон, понятные только ему одному, доносились обрывки чьих-то снов и мыслей. Часть людей ждала утра, чтобы возобновить убийства, другие, которых осталось совсем немного, готовились к смерти или пробовали искать способы спасения.