Джим протяжно закричал:

- Э-эй, Нгала!

И в это мгновение я заметил луну - прежде ее скрывала зеленая кровля лесов. Это была полная луна, круглая и красная, какую можно увидеть только в Африке, луна, словно слепленная из красной африканской земли - из земли, так сказать, пропитанной солнцем, излучающей весь жар, который она накопила за день.

Красный свет заливал глинобитные стены, вздымавшиеся над развалинами на головокружительную высоту, и музыкальный эквивалент красного цвета раздался теперь в моих ушах, словно пронзительный вопль саксофона. Глубокие органные аккорды джунглей умолкли.

Я смотрел на развалины из-под величественной арки входа и слушал, как на фоне трагической мелодии саксофона эхо голоса Джима летучей мышью перепархивает от стены к стене.

- Нгала... ала... ала...

Внезапно я перестал слышать саксофон. Но зато теперь я видел взрывы цвета, фантастические пятна, вспыхивающие в небе, на глиняных стенах всюду, куда я бросал взгляд. Эти пятна разрывались, словно фейерверки, и распадались на клубки, на потоки цветов, сплетавшиеся между собой, как в любимой игре нашего детства, когда мы наносили на страницы альбомов разные краски, складывали листы, а потом, разлепив, любовались той смесью оттенков, которая возникала на влажной бумаге.

- Джим! - крикнул я. - Джим!

Взрывы цвета стали такими невыносимыми, их искристое сияние достигло такой интенсивности, что я закрыл глаза, ослепленный.

- Послушай, не ори ты так, - сказал Джим, и.

передо мной переливающейся радугой сразу же стали разворачиваться шелковые реки.

- Я вижу звуки! - пробормотал я, следя за мягкими переходами оттенков.

То были непередаваемо тонкие переливы - зеленый, голубой с перламутровым отблеском, и среди них медлительно разворачивала свой струящийся треугольник трехлепестковая роза.