Все, что могло бы представиться грубым, как бы утончалось, проходя через феерический прокатный стан невесомости и текучести. Освобожденный от тяжести костей и мышц, я растворялся в нереальном просторе.
- Нгала здесь! Нгала ждать вас!
Сначала вращающиеся круги, потом плавный хоровод объемов и цветов.
- Я рад видеть тебя, Нгала.
Голос Джима породил могучие артезианские фонтаны. С мучительным напряжением, подхлестывая непослушное тело всей силой воли, я заставил себя устремить глаза на возникшую перед нами статую из черного дерева, посеребренную луной. Лицо Нгалы было сероватым, какими всегда бывают лица чернокожих, когда они бледнеют от сильного волнения. Он открыл рот, но его губы так дрожали, что он не смог произнести ни слова, а глаза раскрылись так сильно, что белки, казалось, заслонили щеки и достигли бровей.
- Лнага, - выдохнул он наконец, отступая на шаг. - Лнага...
Я с удивлением повернулся к Джиму. Впервые с той минуты, как мы вышли к стене, окружавшей мертвый мир развалин, с той минуты, как луна залила нас своим кровавым светом, я посмотрел на его лицо. Потрясение было таким сильным, что у меня перехватило дыхание. Серые глаза Джима пылали тем же фиолетовым огнем, что и найденный нами гриб. Даже белки стали фиолетовыми. Золотые искры плясали в их фиолетовых глубинах, точно крошечные существа, наделенные странной самостоятельной жизнью. Вероятно, на моем лице отразилась идиотская растерянность, потому что Джим быстро шепнул мне: