— Добрый день. Извините за бесцеремонность, с которой я ворвался в частное владение, но мне хотелось бы поговорить с доктором Фрэнком Уайллером.

— Он перед вами, молодой человек. Присаживайтесь. Вот я растянулся здесь и наблюдаю за вами, как вы идете по аллее. Честно скажу, у меня была мысль встать и пожать вам руку, но чертов ревматизм не позволил мне этого сделать.

— Вы уверены, что я из тех, кому следует жать руку?

— Ну конечно. Не считайте меня старым маразматиком. Я сразу догадался, кто ко мне идет. Майк Хоукс мне уже доложил, и я предполагал, что вы захотите со мной повидаться.

Хозяин улыбнулся и указал мне на плетеный стул напротив. Я уселся и стал ждать его первого вопроса. Я понимал, что, пока он не удовлетворит своего любопытства, мне не получить ответ ни на один свой вопрос.

Это был грузный пожилой джентльмен с прекрасной седой шевелюрой, как у дирижера «Метрополитен-опера». Лицо морщинистое, загорелое. Понятно, что этот человек большую часть времени проводит в саду. Но в то же время лицо мягкое, почти женственное. Синие глаза внимательны, колки и ничуть не потускнели с возрастом. Можно добавить, что в них еще сверкали искорки детского озорства.

Старый Уайллер и впрямь был озорником. В пепельнице лежал окурок «Честерфилда» с вишневым отпечатком губной помады. Трудно предположить, что доктор красит губы, и к тому же в руке он держал дымящуюся трубку.

— Я знаю, чем вы занимаетесь, мистер Элжер. Так вас зовут?

— Совершенно верно. Дэн Элжер.

— Даже знаю, чем вы занимались раньше. Могу уделить вам тридцать минут. Учитывая, что ваш визит не был предусмотрен мною, это много, не так ли?

— Не буду терять времени. В день исчезновения Лин Хоукс вы посетили Майка Хоукса и провели с ним вечер. Вас пригласил хозяин дома или это была ваша собственная инициатива?