Повторил слово в слово за Ингой и Наблюдателем — будто, действительно, залез в воспоминания Грифа и вынул оттуда тревожащий, жгущий кожу под треклятой маской, вопрос.

— Или боишься, как бы лица не увидели те, кого ты рвешь, Ловчий? Или сам своего лица боишься, а?

— Вы кто? — цепенея от ужаса, выдавил Гриф.

— Вопрос, не кто я; вопрос — кто ты, — старик перестал разглядывать Грифа, с кряхтением поднялся с пенька. — Пойдем-ка, — велел, тяжело опираясь на локоть Грифа: — Пойдем. Да лукошко захвати — меньшой сынок-то у меня страсть как боровики в сметане уважает.

Тропинка вилась через луг, заросший высокой — до плеч, травой, и огромными цветами. Вроде, и та тропинка — и не та. Бабочки взлетали из-под ног, ласточки с суетливым чириканьем носились мимо; высоко в небе, неподвижно раскинув крылья, парила какая-то большая птица. Стервятник? «Может, я сплю?» — подумал Гриф. Снял перчатку, потрогал влажные лепестки огненно-алого цветка; дотронулся до лица и, поколебавшись, сорвал тонкую, плотно липнущую к коже, защитную маску.

Аромат цветов, и правда, оказался чудесным. Гриф не мог надышаться, глотая воздух, как волшебный невероятно вкусный напиток. Голова кружилась. Ветерок щекотно покалывал кожу, непривычную к открытому воздуху.

— На солнце-то не обгори с первого разу, — старик усмехнулся, одобрительно косясь на Грифа, и нахлобучил ему на голову свою обтрепанную шляпу.

Деревня тоже была знакомой но, вроде, не совсем такой, какой ее накануне увидел Гриф, отыскивая старосту.

Старик остановился возле первого дома.

— Ну проводил — и будет, — сказал он Грифу, отнимая лукошко. — На грибы не зову — все равно сейчас вкуса не поймешь. А на свадьбу заходи — попозже. Марьяну-то помнишь?

— Которая в тумане нашлась? — предположил Гриф.