Лиза словно прочитала его мысли. Сказала:

- Это она. Бабонька. - Голос звучал без всякого выражения.

- Натравила? А где держит? Почему не видел никто?

Лиза посмотрела на него странно. Впрочем, в сочащемся из узкой щели-бойницы лунном свете любой взгляд покажется странным. Сказала медленно, с нажимом:

- ЭТО ОНА.

Тогда Колька понял. Сам он происходил из пришлых, закинутых в Сибирь вихрями конца двадцатых, и все равно, хоть и родился, хоть и вырос в Нефедовке, стояла на нем некая невидимая печать - чужак. Вроде жили все бок о бок, околица к околице, а разделение это на своих и чужих оставалось, и тянулось долгими десятилетиями - и кое о чем при нем просто не заговаривали.

Но он слышал, конечно, что бабушка-Ольховская считалась знающей. Слова "колдунья", "ведьма" в сибирской глубинке не приживались, говорили попросту: та или тот знает. Чепуха, конечно. Предрассудки и мракобесие.

Коля сказал осторожно:

- Послушай, Лизанька... Это же сказки. Причем старые, не ко времени совсем. Гагарин вон в космос летал, сказку былью сделал, а тут... Собака это, просто здоровая. От охотников, видать, отстала. Ну, оголодала маленько, одичала...

Она, казалось, не слушала. Поднесла палец к губам - Колька замолчал. И тоже услышал - что-то негромко скребется снаружи, у входа. Потом звук смолк, как будто собака оценила крепость двери и задумалась о других способах попасть внутрь.

Лиза подняла взгляд. Он, машинально, тоже, но подумал почему-то совсем не про Гагарина, сделавшего сказку былью, а про то, что крыша у омшанника прочная, надежная, и сверху выложена толстым слоем дерна, и оттуда к ним не доберется ни собака, ни...

- Надо дождаться рассвета, - сказала Лиза. - Тогда она уйдет.

Слово "она", вроде бы применимое к кому угодно, прозвучало так, что сомнений не оставалось: Лиза уверена, что снаружи совсем не собака. И уверенность эта действовала заразительно. Не то чтобы Колька тоже поверил в эту чепуху, но...