— Очень даже нравится, — сказал он, — только в нем нет места МНЕ. Моя жена будет воспитывать моих детей и возделывать мои поля, а мои сыновья будут пасти мой скот, мои дочери будут ткать мне одежды и помогать матери готовить мне еду. — Он замолчал на некоторое время. — А я… я буду сидеть вместе с остальными мужчинами, обсуждать погоду и пить помбе, и в один прекрасный день, если доживу до этого момента, я присоединюсь к Совету Старейшин, а изменится от этого только то, что тогда я буду общаться с друзьями не у себя, а у Коиннаге дома. А потом я умру. Вот она жизнь, которая меня ждет, Кориба.

Он топнул по земле пяткой, послав во все стороны крохотные облачка пыли.

— Я буду лишь ПРИТВОРЯТЬСЯ, что жизнь моя более наполнена смыслом, чем жизнь той козы, — вновь заговорил он. — Я буду важно выступать перед женой, несущей охапку хвороста, и буду убеждать себя, что делаю это, чтобы защитить ее от масаев или вакамба. Я построю бому выше человеческого роста, вокруг вобью острые колья и буду говорить себе, что все это, чтобы защитить скот от льва и леопарда. Я постараюсь не вспоминать, что на Кириньяге и в помине нет львов и леопардов. Я никуда не буду выходить без своего верного копья, хотя служит оно мне как палка для опоры, когда солнце поднимается высоко в небе. Но я упорно буду твердить, что без него меня разорвет на кусочки либо человек, либо зверь. Вот, что я буду говорить себе, Кориба… но ведь я же знаю, что все это ложь.

— Нгала, Кейно и Ньюпо чувствовали тоже самое? — спросил я.

— Да.

— И все-таки: почему они убили себя? — допытывался я. — В нашем договоре написано, что каждый, кто пожелает, может беспрепятственно покинуть Кириньягу. Им всего-то надо было дойти до области, именуемой Портом, и судно Управления тут же забрало бы их и доставило, куда бы душа их пожелала.