— Как хочешь, — миролюбиво сказал я. — Но это были твои слова. Не я их придумал.

— Знаю. — Вилка выпала из пальцев. — Я... Я виноват. Я не должен был это говорить. Ты, Костя, не расскажешь им? Не выдашь меня? Иначе — конец. Иначе — все, кранты.

— Кому я не должен рассказывать? — Я старался говорить бесстрастно, почти равнодушно. — Кто это — они? Те, кому ты должен сегодня позвонить, да?

— Ага, — прошептал Николай. — Это они. И они не должны знать, что я кому-то хоть намекнул... Хоть что-то рассказал. Ты, блин, заткнешься! — Вилка вновь подлетела к моему лицу. — И будешь молчать!

— Ради бога, — пожал я плечами. — Ты ешь, а то остынет. Я буду молчать, если хочешь. Отвезу туда, привезу обратно. Заберу свои двести баксов, ботинки — и все. Так?

— Если все выйдет, — пробурчал Николай. — Если все выйдет... Они, блин, хитрые, они думают, что... А я тоже не лыком шит. Я им дам блюдечко с голубой каемочкой...

— Какое блюдечко? — поинтересовался я.

— А ты слишком много спрашиваешь! — рявкнул Николай. — Не спрашивай! Иначе — у меня разговор короткий! — Его рука снова потянулась к вилке, а поскольку я никогда не хотел быть заколотым столовым прибором на собственной кухне, то решил прекратить расспросы. Тем более что толку в них не было. Николай не производил впечатления человека, способного что-либо кому-либо объяснить.

После завтрака он снова завалился на диван и вскоре уснул. Я вымыл посуду, а потом унес на кухню телефонный аппарат и соединил разрезанные гостем провода. Потом замотал место разреза изоляционной лентой и поднял трубку. Гудки звучали как победный марш. И я набрал номер Генриха.

Первые две минуты нашего разговора он помалкивал и лишь тяжело вздыхал, слушая все эпитеты в свой адрес. Когда я переходил на мат, Генрих осторожно покашливал.