— От тебя не убудет, — усмехнулся начальник конвоя. — А они сейчас начнут дрочить все разом и от качки вагон перевернётся.

Стоявшие в коридоре солдаты дружно захохотали.

— Вот гады, ещё издеваются! — закричал кто-то истошным голосом. — Сами по ночам шворют этих баб во все дырки, а нам даже «сеанс» словить не дают!

Теперь грохнул хохот в камерах. Начальник конвоя с остервенением сплюнул на пол, витиевато выругался и ушёл в своё купе.

Ближе к ночи в вагоне стало душно и жарко, и это не смотря на то, что снаружи стояла довольно прохладная погода — всё-таки ноябрь месяц. Давало о себе знать большое скопление людей в ограниченном замкнутом пространстве.

— Окна откройте, дышать невозможно! — раздавались истошные крики то из одной, то из другой камеры.

Конвоиры на эти крики не обращали никакого внимания, только злобно огрызались, когда изнывающие от духоты и мокрые от пота этапники материли их на все лады.

Постепенно крики прекратились. Да и что толку зря кричать? Горло сорвёшь да душу злобой растравишь и только.

Сокамерники Руфата, да и он сам, уже приготовились ко сну, когда за стенкой, в соседней камере кто-то негромко запел:

«Чередой за вагоном вагон, С мерным стуком по рельсовой стали, Спецэтапом идёт эшелон, Из Ростова, в таёжные дали. Не печалься, любимая, За разлуку прости меня, Я вернусь раньше времени, Дорогая, клянусь! Как бы ни был мой приговор строг, Я приду на родимый порог, И тоскуя по ласкам твоим, Я в окно постучусь…»

Простые, незамысловатые слова песни тронули душу Руфата и, несмотря на усталость после трудного и насыщенного событиями дня, спать ему расхотелось.

Так и пролежал он на спине, закинув руки за голову, с открытыми глазами до глубокой ночи.