Чувствуя, что молчание из неловкого становится невыносимым, Маргарита спросила:

- И вы согласны с моим отцом?

Этим вопросом она явно рассчитывала поставить Филиппа в затруднительное положение - но не тут-то было.

- О да, конечно, - сразу нашелся он. - При всем моем уважении к выдающемуся таланту маэстро Галеацци, я тоже не уверен, что он смог бы... Нет, решительно, я уверен, что он не смог бы изобразить вас во всей вашей красоте. А как ревностный христианин, его величество не мог допустить, чтобы в образе Пречистой Девы Марии вы выглядели хуже, чем есть на самом деле. Именно это, я полагаю, имел в виду ваш отец, говоря о святотатстве.

И опять Маргарита растерялась. Как и прежде, она не могла решить, глумится ли он над ней, или же говорит от чистого сердца.

- А почему вы так уверены, что на портрете я выглядела бы хуже?

- Да потому, - отвечал Филипп, - что не родился еще художник, способный сравниться в мастерстве с Творцом, по чьей милости я имею честь восторженно лицезреть самое совершенное из Его творений - вас. Ваша красота, это как откровение свыше, это... Прошу прощения, принцесса, но я не в состоянии подобрать более подходящие эпитеты для вашей красоты, чем сногсшибательная и умопомрачительная. Пускай они немного грубоваты, зато как нельзя точнее соответствуют моему теперешнему состоянию.

- И тем не менее вы еще держитесь на ногах, - заметила Маргарита. Притом довольно прочно.

- Уверяю вас, сударыня, только благодаря отчаянным усилиям.

Она улыбнулась и покачала головой:

- Однако вы льстец, сударь!

- Вовсе нет, - живо возразил Филипп. - Я лишь говорю, что думаю, и не более того. Меня, конечно, нельзя назвать беспристрастным в отношении вас - я, право же, просто очарован вами, - но даже самый беспристрастный человек вынужден будет признать... - Вдруг он умолк и беспомощно развел руками, будто натолкнувшись в своих рассуждениях на неожиданное препятствие.