— Да только с поезда!.. Хотел кое-что посмотреть в магазине, и сразу взяли.

— Уж сразу и взяли! Вы все Ряды обошли.

— А велики ли Красные ряды, Андрей Николаевич! Ведь не ленинградский же Дом торговли...

— Ни одного отдела не пропустили! Особенно, где толкучки больше...

Допрос происходил в нашем кабинете. В процессуальном смысле допросом, конечно, назвать это было нельзя — уголовного дела не было, протокол не писали. Не предупредили и об ответственности за дачу ложных показаний. Тем не менее это был допрос. Вопросы задавала одна сторона — Андрей Николаевич, Шатров и Войт. И она же всячески старалась уличить другую. Спрашивали все, кроме меня.

Когда в разговор вступал Андрей Николаевич, рябоватый, сам чем-то похожий на уголовника Шатров и Войт умолкали. Андрей Николаевич, я понял, был не только старше по званию и должности, но и являлся как бы их учителем. Все трое работали в одной манере, и попервоначалу способы, которыми они намеревались расположить задержанного к признанию, показались мне крайне примитивными.

— Как ваша мама? — в какой-то момент неожиданно спросил Пирожковского Андрей Николаевич.— Жива?

Упоминание о родительнице не было данью вежливости — Пирожковскому дали понять, что ничего из их первого разговора, состоявшегося несколько лет назад, не забыто.

Пирожковский метнул на Андрея Николаевича острый взгляд.

— Жива.

— Как ее здоровье?

— Слава Богу,— Павел Ильич сделал вид, словно ничему не удивился, бесцеремонно положил ногу на ногу.— О ваших родителях я не спрашиваю. Вы говорили, что воспитывались в детском доме. Я помню. Жена, наверное, так все и болеет?

Андрей Николаевич закашлялся. Ненадолго они словно поменялись ролями.

— Да...

— Вы все еще капитан?

— Майор.

— Поздравляю. Я думал, так и будете в капитанах. Школу-то закончили?

— Учусь... Вот и мама ваша...— снова начал гнуть свое Андрей Николаевич, острые усики его зашевелились.— Жить бы и радоваться... Согласны?