Леха поправил за спиной рюкзачок - а как же, запасся, чтоб было куда консервы грузить, еще и свернутый мешок из-под картошки, ветхий до неприличия, лежал в кармане, - и потопал в темную дыру, где не горели почему-то привычные уже, синеватые метрошные лампочки, затянутые поржавелой металлической сеткой. Небольшая буроватая крыса, испугавшаяся раньше света Лехиного фонарика, скользнула следом, шурша лапками в темноте. Лысый, гладкий хвост ее тащился по кафельному полу с тихим, едва слышным скрипом, подергиваясь, когда болячка проезжала по камушкам, в изобилии валяющихся кругом.
Леха пошлепывал драными кедами, крутил головою, освещая фонариком темные углы. Казалось, что весь тоннель состоит из таких углов, не успеешь в один луч забросить, как другой угрожающе скалится черной, мрачной полосою, в которой может затаиться какая-нибудь мерзость.
- Крысы, - бормотал Леха, вспоминая ужастики, читанные в подвале - Верка любительницей была подобных историй, подбирала то книжечки, то газеты, где могла, читала вслух со вкусом, жмурясь и охая в самых неправдоподобных местах. - Нет, не крысы, - решил он. - Щупальца. Вот в точности такие... - лампочка выдернула из темноты провисший синусоидой кабель, и Лехе на мгновение померещилось, что толстая веревка шевельнулась, и будто бы раскрылась на ней круглая пасть, усеянная мелкими, острыми зубами, напоминающими зубья пилы. В пасти этой мелькнул быстро, по-змеиному острый язычок, противно багровый, покрытый желтоватым, нездоровым налетом.