Жидкая московская хлорка - безденежье хроническое, - разъела семью, и жена с сыном пошла в одну сторону, прихватив с собою тещу, а Леха с матерью - в другую, успев откусить при разъезде однокомнатную квартирку в спальном районе. Мать вздыхала печально, глядя на растерявшегося сына, совала ему жалкие копейки от собственной пенсии. Мол, иди, Лешенька, устройся куда-нибудь, а это тебе для того, чтоб нищим не выглядел. Леха послушно кивал и шел. В ближайший гастроном, где всегда находились приятели, такие же, как он - безработные и никому не нужные, готовые потрепаться о жизни за бутылкой и посочувствовать кому угодно, лишь бы не пустел стакан. Мать так и умерла, вздыхая о сыне неприкаянном, думая о том, как будет он жить, когда не станет ее пенсии. А Леха поначалу даже и неплохо жил. Приятели гастрономовские в гости забегать начали, кто с бутылкой, кто с колбасою в бумажке, кто с банкой огурцов - до смерти матери не заходили, стеснялись, что ли. Пили, закусывали, наливали хозяину, лепили неловкие бутерброды, ставили затертые кассеты в старенький магнитофон, с изумлением слушали Бетховена, веселились чуть не до утра. Лехе только с непривычки было немного одиноко, когда уходили друзья-товарищи, но после прибилась к нему лохматая собачонка с надорванным ухом, названа была Шерри - за необычайно густой, вишневый цвет всегда печальных глаз, и он перестал ощущать одиночество. Шерри стала его семьей, неодобрительно тявкала, когда он маялся похмельным синдромом, бодро виляла хвостом, собираясь на прогулку, доедала присохшие к сковородке макароны, отдирая их зубами и лапами - гости хохотали, глядя на это зрелище, вот только отчего-то отказывались с завидным постоянством что-то жарить на этой сковороде. Но зеленый змий уже обвился вокруг шеи, душил тяжко, муторно, и Леха начал пить все больше и больше, уже не дожидаясь приятелей. Собирал по скверам бутылки, научился выпрашивать у гастронома недостающие деньги - сердобольные старушки, глядя на его унылую, очкастую физиономию, давали, и глаза у них становились в точности, как у Лехиной матери перед смертью.