Шерри все чаще и чаще недовольно тявкала, а бодрое виляние хвоста сменилось сумрачным подрагиванием. Однажды, когда Леха вернулся домой после трехсуточного загула со знакомыми бомжами - у него появились и такие знакомые, - Шерри не выбежала навстречу привычно, не залаяла. Она лежала на узкой кушетке, невесть с какой свалки занесенной в квартиру, такая тихая, смирная, с пенным оскалом на страдальческой, застывшей морде. Окостеневшие лапы были скрючены, будто тянулись куда-то в последнюю минуту. Леха плакал, унес собачий труп к кладбищу, закопал у ограды, даже цветок положил - подобрал где-то обломанную гвоздику. А потом запил совершенно по-черному, не выходя из глухого запоя ни на день. Если раньше бывали у него мысли о работе, новой жизни - все пропало, растворилось в стакане, будто пил царскую водку, что, говорят, и золото жидкостью бесполезной делает. Мерещились ему в водке печальные вишневые глаза, слезно смотрящие с непонятной укоризной, и Леха наливал себе еще, желая утопить жутковатое видение. Друзья, остававшиеся еще со старых, семейных времен, брезгливо отвернулись, вычеркнув Леху из своей жизни, только говорили иногда между собой:

  - А ведь хороший был человек. Жаль, спился. Не нашел себя в этой жизни. Бывает... А какие надежды подавал! Изобретения, внедрения, статьи... Нет, не надо было ему разводиться. Все с этого и началось.

  Хорошие слова, правильные, только Лехе от их правильности легче не становилось, тем более, что говорили о нем друзья, как о покойнике уже, словно зарыли Леху там, рядом с Шерри, на кладбище, и самое время произносить хвалебные речи, поминая дорогого усопшего добрым словом.

  Квартира ушла за бесценок, и вскоре Леха обнаружил себя просто на улице, без копейки денег, с дико болящей, похмельной головой. Знакомые бомжи приютили в подвале, научили уличной жизни, и Леха даже удивлялся иногда - почему это раньше он так боялся остаться без своего угла? Есть место у отопительной трубы в подвальчике - оно и ладно.