Так повелевай же, любимая! Что же ты медлишь!? Что же ты молчишь? Я, быть может, и дурак, коль все это так открыто говорю тебе. Но разве это не лучший способ доказать, что я не лгу. Ты лишаешь меня даже самой надежды быть необходимым. Зачем ты так? Сегодня я и мизинцем не коснулся твоей кожи, а ты так отдернула руку, едва я указал на этот странный змеиный браслет... Твоя воля, Твое слово тут для меня закон. Но, коль я не совсем безразличен, родная, милая моя, да подскажи же путь, который ведет к твоим ногам, и к твоей руке, извлекающей из струн столь пронзительные звуки грусти и любви. А мой путь давно безжизненен без тебя, о, жестокая валькирия. Если я не нужен, если в тебе не теплится ничего, ни лепестка... то пусть отныне он будет таким. Но что же ты молчишь, если хотя бы искра, хотя бы уголек мерцает в тебе, в этих дивных очах? И я поддался бы им, и я пропал, я хотел бы пропасть, утонув в твоих чудных глазах, потерять в них все то, что нашел до сих пор, потерять себя и стать иным, пройдя этот сосуд перерождений. Пусть будет тихий вечер, нешумный круг редких друзей, ласковая мелодия божественной лиры, проникающая сквозь полутьму. Я приглашу тебя на танец, медленный и неспешный, вечный танец, как пригласил бы тебя на Жизнь до исхода. Пусть будет потрескивать костер, пусть все повторится, когда, вдоволь накружившись в хороводе, мы взойдем на крутой берег Вислы, и слыша лишь один ту скромную мелодию, я предложу, я прошу, я буду умолять тебя всего об одном танце среди последних зеленых мурав умирающего лета. А теперь, ты спи, и смотри свой сон, о сумасшедшем, поверившем в случай, судьбу, сказку. О том, кто создал себе богиню, и о том, что она не должна быть так безжалостна и неумолима. Целую твои пальчики, да воссияет на каждом из них кольцо или перстень. Тогда будет предлог еще раз перецеловать их всех до единого. Ответь же хоть что-нибудь! Потому что та пустота, куда уходили мои письмо эти последние месяцы, меня приводит в такое же страшное опустение.