Ранним вечером, несколько недель спустя. Серые облачные доспехи неба отлетели на юг, разбитые вдребезги и тающие, словно под ударами палицы, которую окунули в кислоту. Тот же могучий северо-восточный ветер презрительно сдул до того неприступную стену облаков на востоке, открывая мрачно-величественную гряду гор, тянущуюся с севера на юг и резко вырастающую из плато Голодной Пустоши, расположенного на высоте двух лиг, – словно дракон длиной в пятьдесят лиг вздымал свою утыканную шипами спину над ледяной гробницей.

Фафхрд, не новичок в Холодной Пустоши, рожденный у подножия этих гор и в детстве немало полазивший по их нижним склонам, перечислял их названия Серому Мышелову. Два друга стояли рядом на покрытом хрустящим инеем восточном краю впадины, в которой они разбили свой лагерь, впадину эту уже затопила закатная тень, но солнце, садящееся за их спинами, еще озаряло западные склоны главных вершин, которые называл Фафхрд, – озаряло их не романтическим розовым сиянием, а скорее чистым, холодным, вырисовывающим все детали светом, так подходящим к страшной отчужденности гор.

– Посмотри как следует на первый большой подъем на севере, – говорил Фафхрд Мышелову. – Эта фаланга угрожающих небу ледяных копий с проблесками темного камня и сверкающей зелени зовется Пила. Дальше вздымается гигантский одинокий зуб, словно сделанный изо льда и слоновой кости и неприступный по любым здравым оценкам, – его называют Бивнем. Еще один неприступный пик, еще более высокий, южная стена которого – отвесный обрыв, взмывающий ввысь на целую лигу и отклоняющийся наружу у острия вершины: это Белый Клык, где погиб мой отец; верный пес Гряды Гигантов.

– Теперь начни снова с первого снежного купола на юге цепи, – продолжал высокий человек в меховой одежде, с волосами и бородой цвета меди, с головой, больше ничем не прикрытой на морозном воздухе, таком же спокойном на уровне земли, как морские глубины под бушующим штормом, – эту гору называют Намек, или Давай.