– Конечно, конечно, проходите, пожалуйста!..

– А он сейчас у себя? Женщина опустила взгляд.

– Он всегда у себя, – проговорила она странным голосом. – Вас проводить?

– Нет, спасибо. Я не забыл, где его кабинет…

По-моему, она все равно провожала меня. Только – взглядом. До тех пор, пока я не свернул за угол коридора.

Ну, вот я и пришел.

Дверь с начищенной до блеска бронзовой табличкой: «В. И. Яковин, директор».

Господи, ну зачем мне это все? На кой черт я приперся сюда почти за тысячу километров? Чтобы разбередить душу и себе и ему? Или обменяться ничего не значащими пустыми фразами о том, как быстро летит время, и о том, что ты по-прежнему помнишь и любишь Дом и благодарен лично ему, Владимиру Ивановичу, за счастливое детство?..

Но разве для этого ты стремился сюда через тридцать лет?

Чтобы избавиться от нахлынувших сомнений, я постучал в дверь. Ответа не последовало.

Тогда я толкнул дверь и вошел.

В кабинете почему-то было темно, как ночью. Ах, вот в чем дело. Окно закрыто темными светонепроницаемыми шторами. Однако стоило мне переступить порог, как на письменном столе, словно сама собой, зажглась настольная лампа.

Папа действительно был тут. Сидел за столом в своем любимом кресле с жестким сиденьем и высокой спинкой. Положив обе руки на подлокотники и откинувшись назад, он пристально смотрел на меня. На нем был его любимый темно-синий костюм, рубашка без галстука.

В кабинете почти ничего не изменилось. Изменился лишь его хозяин. Лицо стало морщинистым, волосы – молочно-белыми. Он и раньше не отличался полнотой, а теперь и вовсе стал худым. Сколько ему сейчас? Я вдруг с удивлением обнаружил, что не могу вспомнить ни день, ни год его рождения.

В любом случае ему должно было быть уже за семьдесят.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

Потом я сказал: