- Ты чертовски забавный парень, Клайви, - сказал дедушка. - У меня шестнадцать внуков, и только двое из них, мне кажется, годятся на что-нибудь. Ты один из них, правда, не первый, - но ты единственный, от разговора с которым я смеюсь так, что у меня болят яйца.

- Я совсем не хочу, чтобы у тебя болели яйца, - возразил Клайв, и дедушка расхохотался снова. На этот раз ему удалось справиться со смехом еще до того, как начался кашель.

- Обмотай цепочку вокруг ладони, если хочешь чувствовать себя лучше, посоветовал дедушка. - Если ты будешь чувствовать себя спокойнее, может быть, отнесешься внимательнее к тому, что я собираюсь сказать тебе.

Мальчик поступил так, как сказал ему дедушка, и действительно почувствовал себя лучше. Он смотрел на часы, лежащие у пего в ладони, зачарованный живым ощущением их механизма, отражением солнца на стекле, секундной стрелкой, бегущей по своему маленькому кругу. Но это были все-таки дедушкины часы, в этом он не сомневался. Затем, как только в голове у него промелькнула эта мысль, яблоневый лепесток скользнул по циферблату и исчез. Это заняло меньше секунды, но все сразу изменилось. После пролетевшего лепестка происшедшее стало реальностью. Часы принадлежат ему, навсегда.., или по крайней мере до тех пор, пока один из них не остановится, его нельзя будет отремонтировать и придется выбросить.

- Так вот слушай, - сказал дедушка. - Видишь секундную стрелку, которая движется отдельно?

- Да.

- Отлично. Следи за ней. Когда она коснется двенадцати, на самой вершине, крикни мне: "Пошла?" Понятно?

Мальчик кивнул.

- О'кей. Когда она подойдет к двенадцати, предупреди меня.

Клайв уставился на часы с серьезностью математика, приступающего к решению сложного уравнения. Он уже понимал, что хочет показать ему дедушка, и был достаточно умен, чтобы осознавать, что доказательство представляет собой простую формальность.., но, несмотря на это, нужно быть свидетелем демонстрации. Это был своего рода обряд подобно тому, как нельзя выходить из церкви, пока священник не произнесет благодарственную молитву, несмотря на то, что все гимны спеты и проповедь наконец закончилась.