Сановники, покряхтывая, поднялись с земли. В испуге и унынии они бросали друг на друга растерянные взгляды.

– Боюсь, ты не правильно нас понял, о благороднейший Маниакис! – дрожащим голосом произнес Курикий. – Мы, прибывшие к тебе сегодня, уже повинны в измене. По крайней мере, в глазах Генесия. Мы спешили сюда из Видесса, дабы нижайше умолять тебя спасти нашу несчастную империю, ибо без твоего вмешательства она погибнет, падет неминуемо и скоро, либо вконец опустошенная разорительными набегами макуранцев, либо в результате безумных деяний кровавого тирана, узурпировавшего императорский трон.

Отец с сыном быстро переглянулись. Ведь совсем недавно, перед самым прибытием корабля, доставившего в Каставалу Курикия с его спутниками, они сами обсуждали возможность восстания против Генесия. Тогда старший Маниакис резко отверг саму мысль о мятеже. Но теперь… Теперь губернатор, окинув задумчивым взглядом кучку испуганных сановников, спросил:

– Что же такого особенного сотворил Генесий? Чем сумел возмутить всех вас? Вас, которые более шести лет покорно повиновались ему, словно преданные псы!

Некоторые из вельмож виновато понурились. Но Курикий, обладавший большим мужеством – возможно, то было мужество отчаяния, – решительно ответил:

– О благороднейший губернатор Маниакис! Если уж говорить о покорных псах, то у выхода с пирса мне попалось на глаза копье с черепом несчастного Хосия. Что ж ты не удосужился убрать его за долгие шесть лет? Не получается ли, что все эти шесть лет ты бегал с нами в одной своре?

– Ну… – Старший Маниакис усмехнулся, поглаживая бороду. – Если смотреть на вещи подобным образом, наверное, и я не без греха. – Он помолчал немного, потом сказал:

– Ладно. Оставим это. Скажи-ка лучше, о высокочтимый Курикий, отчего столь достойные мужи вдруг решили, что моя задница будет смотреться на троне империи лучше, нежели задница Генесия?

– Отчего? – Курикий театральным жестом