О сыновьях, оставленных под присмотром старой няньки Евдокии, что заботилась в детстве и о нем самом, Федор Адашев думал часто — с любовью и тревогой, потому что, погибни он, детям не от кого будет ждать помощи.

В размышлениях не заметил, как опустилась ночь. Изредка доносились обрывки смеха, чужая речь, лай собак. Он впитывал незнакомые запахи, идущие от реки, из глубины рощи. Чувствовал аромат растений, названия которых не знал, терпкий дымок от сожженного кизяка. Люди ужинали, в домишках тускло светились огоньки.

Неожиданно сгустившаяся темнота неба раскрылась, раздвинутая поднявшимся ветром, и полная луна ярко осветила окрестности. И будто вместе с ней, так же незаметно, ниоткуда, как и первый раз, возник человек, тоже в странной накидке, капюшон которой прикрывал лицо. Рука Адашева легла на рукоять меча, но незнакомец произнес оговоренные слова:

— Мы сами начинаем адские войны, а Господь создал нас, чтобы мы были людьми.

Федор попытался расспросить его, даже пригрозил, что никуда не пойдет, не получив ответов. Однако тот говорил кратко, — время не терпит и им надобно спешить. Если же московский посланник передумал, незнакомец немедленно уйдет, неволить не собирается.

Говорил он по-русски довольно хорошо, бегло, но с едва заметным акцентом, происхождение которого Адашев определить не смог. Несмотря на тихую, явно намеренно приглушенную речь, показалось Федору, что перед ним стоит давешний, дневной посетитель — но уверенности в этом не было, несмотря на схожесть.

Посланник московский не стал спорить, поняв, что настойчивостью излишней ничего не добьется, только разрушит исполнение уже решенного — идти навстречу своей судьбе. Незнакомец, видно, прочитал это по выражению лица Адашева, отчетливо видимого в ярком свете луны. Молча взмахнул рукой, приглашая следовать за собой, и быстрыми шагами устремился вперед. Но не к городку, как предполагал Федор, а, миновав конюшни, ступил на узкую тропу, ведущую к роще.