Он скользил так стремительно, что длинноногий Федор едва поспевал за провожатым. Сердце билось часто и гулко, и от теснившихся опасений по поводу возможного предательства, и от усилий не упустить незнакомца, для которого привычная, видно, тропинка не представляла никаких затруднений, тогда как Адашев, несмотря на все свое внимание, часто спотыкался — то о невидимый корень, то о камень, вслед за этим сразу же попадал в земляную выемку, подворачивая ногу.

Но просить замедлить шаг и не думал, считая это слабостью, позорной не только лично для него, опытного воина, но для человека, представляющего могущественное государство в стане врагов. «Похоже на тяжелый сон, — подумал Федор, — когда бежишь от опасности, не зная куда, а все мешает, как в вязкую трясину попал. И оглянуться назад страшно, и опасаешься увидеть что-то еще более ужасное впереди».

Деревья, осыпанные почками, при виде которых днем смягчалось сердце, казавшиеся началом новой жизненной страницы, воскресением природы и человека после долгой жестокой зимы, — теперь высились великанами, вздымавшими к небу черные голые руки-ветви, сплетавшиеся вверху на фоне мертвого света луны, как будто искали друг у друга опоры перед неведомым, но реальным злом.

Наконец, выйдя из рощи, они вновь оказались возле города, только почти с противоположной стороны, среди совсем уж жалких домишек, далеко отстоявших каждый от своего соседа. По видимому вокруг запустению понятно было, что здесь почти никто не живет, а те, кто еще остался, давно скатились не только в полную нищету, но и за грань закона.

Скорее всего, кроме редких обитателей, никто не посещал эти места днем, а тем более, ночью. На расстоянии полуверсты от убогого поселения находилось невысокое, но крепкое строение. В передней стене виднелась тяжелая дверь, по обе от нее стороны — два узких окна, больше похожих на бойницы. На других стенах, насколько мог видеть Федор, окон не было вообще.