– Весь лук мушка попортила.

– Жалко. Ты любишь лук.

– Даже мушкам нужно есть, – философски заметила бабаня. Она бросила сердитый взгляд на дверь. – «Славненько»!

– У нее в нужнике на крышке вязаный чехол, – сообщила маманя.

– Розовый?

– Да.

– Славненько.

– Она вообще ничего себе, – откликнулась маманя. – Вон в «Локте скрипача» трудится как пчелка. О ней хорошо говорят.

Бабаня фыркнула.

– А обо мне тоже хорошо говорят?

– Нет, Эсме, о тебе говорят тихо-тихо.

– И отлично. Видела ее шляпные булавки?

– Честно сказать, мне они кажутся… славненькими.

– Вот до чего докатились ведьмы. Сплошные побрякушки и никаких панталон.

Маманя, которая считала, что и то, и другое – дело вкуса, попробовала воздвигнуть на пути поднимающейся волны гнева гранитную стену.

– А ты бы гордилась тем, что они нипочем не хотят допускать тебя до Испытаний!

– Очень мило. Маманя вздохнула.

– Иногда и «милое» кое-чего стоит, Эсме.

– Может, я не всегда могу помочь, Гита, но я и вредить не стану. Мне незачем казаться лучше, чем я есть.

Маманя вздохнула. Истинная правда, бабаня была ведьмой старого закала. Она не делала людям добра, она поступала по справедливости. Но маманя знала, что людям не всегда по душе справедливость. Вот, например, давеча старый Поллитт свалился с лошади. Ему хотелось болеутоляющего, а нужны были несколько мгновений мучительной боли, пока бабаня вправляла вывих. Беда в том, что в памяти остается боль.

Она склонила голову набок. Бабаня по-прежнему притоптывала ногой.

– Ты никак что-то задумала, Эсме? Меня не проведешь. У тебя вид такой.

– Это какой же, будь любезна объяснить?

– Ты так смотрела, когда того душегуба нашли на дереве в чем мать родила – он еще ревмя ревел и все твердил про чудище, которое за ним гналось. Странно, что следов лап мы так и не нашли. Вот.