– Да, да, – простонал Цыппинг, – но это неправильно, вот что. Ее, вишь ты, любезность одолела, а человек со страху ног под собой не чует!
– И рук, – мрачно добавил Шпигль.
– Ладно, ладно, я разберусь, – пообещала маманя.
– Нельзя обманывать ожидания, – слабым голосом сказал Цыппинг. – Это действует на нервы.
– А мы приглядим за вашим ап… – начал Шпигль и вдруг попятился, держась за живот и тяжело, с хрипом, дыша.
– Не обращайте внимания, это он от расстройства, – сказал Цыппинг, потирая локоть, – Травки собирали, госпожа Огг?
– Угу, – промычала маманя, торопливо углубляясь в завесу листвы.
– Так я пока затушу огонь, ладно? – крикнул Цыппинг.
Когда запыхавшаяся маманя Огг показалась на тропинке, бабаня сидела перед своей избушкой и копалась в мешке со старой одеждой. Вокруг были разбросаны одеяния не первой свежести.
В довершение бабаня напевала себе под нос. Маманя Огг забеспокоилась. Та бабаня Громс-Хмурри, которую она хорошо знала, не одобряла музыку.
При виде мамани бабаня улыбнулась – по крайней мере уголок ее губ пополз вверх. Тут уж маманя встревожилась не на шутку. Обычно бабаня улыбалась, только если какого-нибудь мерзавца настигала заслуженная кара.
– Ах, Гита, как я рада тебя видеть!
– Эсме, ты часом не приболела?
– Никогда не чувствовала себя лучше, дорогая. – Пение продолжалось.
– Э… тряпки разбираешь? – догадалась маманя. – Собралась наконец сшить одеяло?
Бабаня Громс-Хмурри твердо верила, что в один прекрасный день сошьет лоскутное одеяло. Однако эта работа требует терпения, а потому за пятнадцать лет бабане удалось сметать всего три лоскута. Но она упрямо копила старую одежду. Так делают многие ведьмы. Это их общая слабость. У старых вещей, как и у старых домов, есть душа. И если одежка не ползет под руками, ведьма не в силах с ней расстаться.