– Алик, ты злишься…

– Да, мама, я злюсь. Я злюсь, потому что чужой человек обижает моего брата!

– Он не чужой человек… Алик, он твой отчим.

– Мне всё равно. Мама, почему ты позволила так обращаться со своим сыном?

– Алик! – её голос задрожал. – Он ведь муж мой! Мы повенчаны! Я его слушаться должна! Жена да убоится…

– Мама!

Потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с собой. Алей откинул голову на спинку дивана, закусил губу и закрыл глаза. Сердце стучало. Сквозь зубы он произнёс:

– Мама, если ты сама не можешь настоять на своём – звони мне. Пусть Иня мне звонит. Если этот… Шишов ещё посмеет распускать руки, если он… Я приду и поговорю… по-мужски.

– Алик, что ты такое говоришь, – прошептала трубка. – Алик, ты с ума сошёл… не надо, Алик… ты преувеличиваешь, не надо…

В голосе матери было больше горя, чем испуга. Она попыталась сказать что-то ещё, но так тихо, что едва слышные помехи на линии заглушили голос. Оскалившись, со свистом втянув воздух сквозь зубы, Алей помотал головой и поднялся с дивана. Подошёл к окну, открыл форточку – ветер донес весёлые крики с детской площадки.

– Мама, Иня правда в ванной?

– Нет, – покорно ответила мать. – Он у себя в комнате сидит. Он с нами не разговаривает. Алик, – виновато заторопилась она: – но вот ведь у него теперь своя комната есть, Лёва…

– Мама, дай ему трубку.

Та только вздохнула.

«Иня! – донеслось, ослабленное расстоянием, заглушённое помехами, – Иня, открой дверь, это братик звонит. Алик с тобой поговорить хочет!», – и всё стихло.

Потом Весела обреченно сказала:

– Не открывает.