Денщик поежил плечами, ощущая, как вспыхнул вдоль спины алый рубец, и согласно кивнул без всякой обиды:

- Что выпимши, то мой грех, не отпираюсь, за дело взгрели, – и, поворачиваясь к Ростопчину, размашисто перекрестился. – А что брешу, так это вы, барин, зря. Про такие дела не мной придумано, а в писании сказано. Мерзостью запустения именуется. Это когда опустеет дом, а туда сразу шасть бес, да не один, а с чертовой дюжиной таких же отродий, как и он сам!

- Сказано, так сказано, - не видя смысла продолжать разговор, генерал-губернатор отмахнулся от пьяного денщика. – Чем басни травить, лучше за дорогой следи. Не ровен час, налетишь спьяну на столб или вовсе бричку в кювет опрокинешь!

Возле высокого острошпильего дома, служившего сразу пекарней и лавкой, где обычно продавались французские багеты, луковые пироги и профитроли, маленькие булочки из заварного теста, обильно заполненные по вкусу москвичей острым сыром, паштетом или икрой, толпились возбужденные простолюдины.

«Из дворовых, - мелькнуло в голове у Федора Васильевича, - верно за добром приглядывать оставлены. Так какого лешего их в булочную понесло?»

Ростопчин ткнул денщика тростью, вышел из брички и не мешкая, чеканным шагом пошел к мужикам.

- Здорово, братцы мои! – Сказал нарочито торжественно и важно, как обычно начинал обращение к отбывающим в войска ополченцам. – Почему еще в Москве, а не среди нашего славного воинства?

Мужики мялись с ноги на ногу, прятали глаза, невразумительно бурчали себе под нос.

- Что смутились, неужто не узнаете своего вождя? – Нарочито возмутился генерал-губернатор, надеясь таким нехитрым способом напугать мужичье и заставить разойтись по опустевшим барским хоромам.

- Да как тут вашу светлость не узнать, - поглядывая исподлобья, процедил угрюмый с выбитыми передними зубами предводитель. – Вона, вся Москва твоими писульками расклеена.