Оборвав длинную нить воспоминаний, Шурик приподнялся на локте и прислушался. На лестнице послышались чьи-то шаги. Эта лестница, ведущая на верхний этаж братского монашеского корпуса, отличалась крутизной и исключительной скрипучестью, так что любой человек, поднимавшийся по ней, невольно сообщал о своем визите заблаговременно. Проскрипев по лестнице, ночной гость вышел в коридор и, подойдя к двери в келью Шурика, распахнул ее.

— Шурик! Ты здесь, сукин сын?

— Данила Петрович! — воскликнул юноша, отбрасывая одеяло вместе с тулупом.

— Я, — ответил воевода, переступая порог. В руке он держал потрескивавший смоляной факел, от которого в келье сразу же стало светло и которым он тут же затеплил лучину в углу перед образами. — Собирайся, Александра Михайлович! Время пристало! — распорядился воевода.

От его богатого, красивого тулупа, от высокой шапки и даже от его густой русой бороды тянуло суровой морозной стужей и разгульной снежной пургой.

— Уже едем? — спросил Шурик, спешно наматывая портянки и натягивая сапоги.

— Едем! — ответил воевода, устало приваливаясь на сундук, стоявший напротив койки. — Сейчас братья только лошадей сменят — и тронемся, помолясь! — Он внимательно следил за тем, как его подопечный обувается-одевается. — Узел свой смотри не забудь!

— Не забуду. — Шурик запахнул тулуп, подпоясался кушаком и достал из сундука, освобожденного воеводой, объемистый узел, крепко завязанный бечевой.

— Готов, что ли? — Воевода осмотрел его с ног до головы. — Тогда пошли, однако. Время не ждет! Завтра к полудню в Москве должны быть. Подставы на дороге уже изготовлены…

— Да ты, сукин сын, рот-то свой по сторонам не разевай! Ты слушай, что я тебе толкую, а не ротозейничай! — ворчал воевода, недовольно щурясь от яркого солнца, резвившегося на заснеженных улицах и золотых куполах церквей, обступивших улицу со всех сторон.