Короче, вроде тех, что смылись из клетки. Существо уверенно стояло на задних лапках, а в передних держало наперевес, как шланг, белую, вроде как полихлорвиниловую, трубку (не иначе – из запасов того же домовитого Мотни). Трубка уходила куда-то вниз, но куда – Чекан разглядеть не успел. Обнаружив перед собой его нос, существо снова торжествующе-пискляво крикнуло – и тут же резиновым молотком Чекану ударило по ноздрям, а в сам нос будто кто-то бросил горсть мельчайших иголок, которые влетели в мозг, словно рой пуль, после чего в голове, как в сломанном телевизоре, погасло изображение. Лишенное чувств тело еще секунду стояло столбом, а потом обрушилось лицом в огонь, отчего в воздух взвились и запорхали по всей комнате огненные бабочки.

2.

"…Пусть тот, кому захочется увидеть в театре весьма интересный и поучительный спектакль, повернется спиной к сцене и понаблюдает за публикой…"

Прежде чем перевернуть страницу, Алексей Комов высунул голову из красных "Жигулей", перепоясанных казенной синей лентой с надписью "Милиция". Короткая июньская ночь готовилась таять. В ее прозрачных сумерках можно было различить, как из обезображенных пожаром окон на пятом этаже вьется легкий седой дымок. В одной из этих черных пещер появился пожарный в громоздких запачканных доспехах с белыми полосками и что-то крикнул.

– Сейчас развеется… дышать чтобы…-невнятно донеслось оттуда.

Да длись бы это "сейчас" хоть сто лет, не жалко! Всё равно суетиться приходится больше, чем положено за такую зарплату.

Комов спрятался обратно в "Жигули" отвратительного колера и с наслаждением снова открыл книгу.

"…невероятно разнообразный характер восприятия и разная его степень раскроются здесь перед физиономистом, наблюдающим за публикой, лучше, чем где-либо в другом месте, даже лучше, чем в церкви, ибо там лицемерие прячется, а в театре оно может быть проявлено без всякого опасения…"

Недолго удалось кайфовать с Вагнером. Стук по жестяной крыше "Жигулей" рукой резкой, несентиментальной.