С отросшей щетиной и фингалом под правым глазом, да с улыбочкой, показавшейся жандарму придурковатой. Впрочем, придурками он считал всех обитателей камер в этом крыле. И не поймёшь, то ли радуется этот придурок, то ли ухмыляется, замышляя недоброе. Одежда у арестованного была мятой и грязной, что однако не помешало ему продефилировать к выходу с таким видом, будто он прямо сейчас собирался на званный приём куда-нибудь в посольство.

— А ему с вещами или без? — поинтересовался откуда-то справа хмырь с оплывшей мордой, очковым эффектом и разбитыми губами.

Сидевший рядом с хмырём кореш, как близнец похожий на него из-за тех же отметин на физиономии, заинтересованно кивнул, уставившись на жандарма унылым взглядом мутных глаз.

— А твоё что за дело, рыло собачье? — бросил жандарм и отступил в сторону, выпуская Масканина. И теперь уже обращаясь к нему, просипел привычное: — Лицом к стене, руки за голову.

Не было б здесь правонарушителей, а одни преступнички, жандарм и про наручники не забыл бы. Надел бы их, прежде чем из камеры выпустить. А так… админарест он и есть админарест.

Дверь встала на место всё с тем же режущим слух скрипом. Ключ трижды провернулся и был упрятан обратно в карман.

— Ты позубоскалься мне ещё, позубоскалься, — выплеснул недовольство жандарм. — Пошли, тудыть тя по лбу. А то лыбится он мне тут, что ни день. Мало тебе в камере досталось?

Масканину стало смешно. В принципе, плевать что он там себе думает.

Тюремщик не знал, что подконвойный был доставлен уже с синяком. Беспорядки случились не в его смену, да и если бы в его, разве всех упомнишь? В одном только этом блоке десятки задержанных. Ну а те два хмыря, что интересовались 'с вещами или без', то бишь навсегда или на допрос, ещё в первую после беспорядков ночь попытались установить свой порядок в камере. Эти, так сказать, старожилы, второй месяц находившиеся под следствием за уличные грабежи, возомнили себя хозяевами. И вдруг неожиданно оказались в роли манекенов, до утра пребывая в отключке после вступления в 'полемику' Масканина.