Потом через Унгурку мост новый возводили. Так там у нас как, вишь, до самого моста дошло, три декады без жалования вкалывали. Терпели всё. Потом ещё три. Тогда бастовать стали. Мужики, те что нетерпеливые, они сразу по домам разбрелись. Мы же остались, денежку нашу кровную требовать. И тут сам Боров примчался с жандармами. Согнали нас всех, Боров кричит: 'Скоты!' По матери кроет, а мы, значит, знай своё гнём, мол, жалование наше подавайте. Так он, Сатана такая, крикнул жандармам нас кнутовьём угостить. Ну после того я домой и подался.

— Так вот почему Межицкий в отставку подал, — задумчиво произнёс старик.

— Какой такой Межицкий? — нахмурился мужик в шапке. — Никакого Межицкого там не было. Кто он такой?

— Межицкий — бывший шеф-жандарм. Конечно, он там не был. Откуда ему там быть? Подал в отставку и поживает себе спокойненько.

Дальше Масканин слушать не мог, старик начал его раздражать. О Межицком Максим ничего не знал, но если это история — правда, то экс-шеф жандармерии отнюдь не 'поживает себе спокойненько'. На Межицкого легла тень позора, как можно после этого оставаться на своём посту и не потерять честь? Максим не понимал рассуждений старика. И эти его 'заезды' про Тайный Совет. Агитатор какой-то. Вот из-за таких граждан и происходят брожения в умах.

Самое время откланяться, но говорить что-нибудь соседу напоследок Масканин не стал. Пусть катится к чертям собачьим.

Как раз в этот момент по репродуктору возвестили о подаче поезда на Вольногорск. По пути к платформе Максим зарулил в уборную. Вскочил в свободную отдельную кабинку, быстренько справил нужду и достал 'Сичкарь'. Секунду поколебался, да загнал патрон в патронник, так — по привычке, на всякий случай. Привычка, говорят, вторая натура. А пружина, чёрт с ней…

На шестой платформе в миг образовалась толпа. Народ переминался и неосознанно жался поплотнее. Вряд ли от холода, хоть мороз постепенно крепчал, просто всем поскорее хотелось забраться в вагоны и занять места.