— С кем не бывает, — сказал я. — Главное, чтобы это не повторялось слишком часто…

Мысленно сконцентрировавшись, я послал всесокрушающий молниеносный импульс в мозг доктора. У того вмиг остекленели глаза. Сжав скальпель, он неожиданно ударил им в ухмыляющуюся зеленую рожу Граза. Зарычав и забулькав, тот с изумлением уставился на Крампа. Из разреза толчками потекла зеленая кровь, заливая брюхо Граза. В этот момент потолок базы содрогнулся и покрылся трещинами. Вдали раздался вопль боли и грохот, словно рухнувшая стена мгновенно придавила крикуна. В операционной вспыхнула паника. Все бросились бежать к выходу. Кафельные плитки отлетали от стен, захламляя помещение осколками и крошками старого раствора. Сказать, что нападение на базу застало всех врасплох, значит, ничего не сказать.

Вскоре в содрогающемся помещении остались только я и доктор. Он, повинуясь моему мысленному приказу, пошатываясь, подошел ко мне и снял с моих рук и ног зажимы. Люди полковника напали очень кстати, но все равно слишком долго копались. Из-за их нерасторопности меня чуть не разрезали на части. Если бы все эти помощники налегли на меня разом, то я ничего не смог бы им противопоставить. Моей ментальной энергии едва хватило на одного человека, и я ощущал себя, словно выжатый досуха лимон.

— Располагайтесь поудобнее, герр доктор. Самое время устроить маленькую операцию. К сожалению, анестезия закончилась, так что не обессудьте… придется немного потерпеть.

Доктор-маньяк нервно начал расстегивать комбинезон. Дождавшись, пока он устроится на моем месте, я взял из его руки скальпель и склонился над дрожащим чучелом. Прижав к его вспотевшей коже кончик скальпеля — на счету которого были сотни зверски умерщвленных жертв, — я вырезал у него на лбу кровавые линии крест-накрест. Помещение разорвал бешеный крик боли, и отчаяние бьющегося маньяка-убийцы затопило меня удушливой волной страданий. Теперь доктор приобщился к тем, кого так долго мучил на своем адском столе. Воистину, мысли этого существа были полны кровавых подробностей и воспоминаний, от которых любого нормального человека вывернет наизнанку. По моему глубокому убеждению, он не мог принадлежать к роду человеческому, поэтому я без всякой жалости еще поднажал. Жалость здесь была неуместна.