– Он вовсе не глуп.

– Он считает себя даже слишком умным. Если бы он просто, без затей, рубил головы и вешал, это бы ему простили. Но он без конца лезет в интриги, тасует противников и союзников, и в результате восстановил против себя как старую знать, так и вольные отряды.

– Возможно. Но это – не мое дело.

Добродушнейшая из улыбок появилась на лице матери Изенгарды.

– Я все еще не понимаю, почему ты никак не принимаешь окончательных обетов. Все равнго твой образ жизни совершенно монашеский, правила целомудрия и бедности ты соблюдаешь…

– Я еще не созрела душой для затворничества.

– А может быть, дело в третьем правиле – послушания? – ее голубые глаза смеялись. – Но ты столько раз бывала в нашей обители, что могла бы понять, насколько чужд нам дух угнетения. Надеюсь, темные времена, когда женские монастыри более напоминали тюрьмы, навсегда отошли в прошлое.

– Я слышала, в некоторых обителях монахини устраивают даже театральные представления, – заметила сестра Тринита. Угол ее рта чуть заметно дернулся. – И дуэлируют из-за распределения ролей.

– Вот поэтому я ничего подобного у себя в монастыре не допускаю. Всякому свободомыслию должен быть предел. Нет, развлечения нашей обители состоят в чтении приличествующих званию книг… и шахматах. – Мать Изенгарда сделала ход.

– У меня такое чувство, святая мать, что вы пришли ко мне не только затем, чтобы сыграть партию в шахматы и побеседовать о политике.

– В мрнастыре святой Клары всегда интересовались политикой. Это тоже своего рода традиция.

Сестра Тринита оторвала взгляд от шахматной доски и переместила на мать Изенгарду.

– И насколько далеко простираются эти интересы?

– Возможно, – сказала настоятельница, – в ближайшее время это будет зависеть от тебя.

Сестра Тринита сгорбилась и опустила голову.

– Вот оно что, – пробормотала она. – Так я и знала…

Мать Изенгарда встала и зашагала вдоль стены с книжными полками.