Пустые разглагольствования Сафа, которые Динноталюц, махнувший рукой на приличия, выслушал, заедая переперченную рыбу под сыром пресными пирожками с тыквой, конечно же ничего не изменили в картине действий Гонца-отравителя, созданной общительностью шута ровно в два незатейливых приема. Было ли нечто подсыпано в чашу посла и если да, то что это было яд, не яд, яд, но только в определенном смысле? Динноталюц не замечал ни малейших признаков недомогания, но, к сожалению, это могло свидетельствовать как о том, что он стал жертвой розыгрыша Сафа, так и том, что ему суждено стать жертвой отравы, действие которой проявится позже, причем насколько именно позже - о том знают лишь отравитель и его поставщик. Однако, - продолжал рассуждать посол, - если Главный Гонец все-таки пустил в ход свои "дешевые и действенные" яды, вряд ли он сделал это с расчетом лицезреть мои лягушачьи судороги прямо здесь, в Обеденном Покое, где восседают за трапезой именитейшие люди Империи и среди них (этой мысли сопутствовал беглый взгляд на закушенную губку Харманы - она все еще давала воображаемую отповедь Сафу?) - дама, с которой, похоже, его соединяет нечто большее, чем соседство за столом. Поэтому наиболее разумным представлялось отказаться на ближайшее время от беспокойства за свою жизнь и, вместе с тем, испортить игру Главного Гонца, в которой Динноталюц доселе исполнял незавидную роль болвана. Чтобы изготовить новую маску, особой изобретательности не потребовалось - ее набросок был подарен Харманой, чья обида на Сафа уступила место участию в судьбе посла: