Он глядит на нее так, как будто не верит своим ушам.

- Куда они попадают? Суда же, куда попадает лопнувший мыльный пузырь, куда же еще?

- Так куда же? - не отстает Молли.

Волосатик складывает на груди руки, аккуратно, чтобы не проронить ни капли пива.

- Вы с подвохом, да?

Молли смотрит сначала на меня, а потом на своих коллег. Все начинают смеяться, и на этот раз волосатик оказывается единственным, кто не смеется. Звукооператорше приходится вытирать глаза рукавом свитера.

- Боже, - говорит она, борясь с икотой, - чего только не сделаешь, чтобы продлить свое существование.

- Эй! Э-эй! - новый голос прозвучал откуда-то сзади. - Эй, сюда, здесь телевизионщики! У них камера, они в прямом эфире!

Соседний паб пустеет на глазах, посетители лезут из всех щелей, в том числе, наверное, из окон. Качаясь, пошатываясь и спотыкаясь, они все же неотвратимо приближаются к нам. То есть, к телевизионщикам.

Молли вертит глазами.

- Вообще-то мы не в прямом эфире...

- Заткнись, Молли, - говорит звукооператорша, глядя на надвигающуюся пьяную орду. - Раз они говорят, в прямом, значит в прямом. То есть, если ты конечно не хочешь, чтобы тебя здесь перемонтировали, как в тот раз.

Молли хотела было уже разозлиться, но передумала и зачем-то побледнела.

- Может, отдадим им камеру и смоемся?

- Отлично, - говорит оператор, - плакал мой залог.

- Выбирай - или залог, или яйца, - говорит звукооператорша, все еще глядя на приближающуюся толпу. - Выбирай, парень.

Вот только времени выбирать уже не осталось; поразительно, как быстро может передвигаться неуправляемая пьяная толпа в канун, как они считают, нового тысячелетия, особенно, пытаясь добраться до чего-то, что - как они спьяну решили - спасет им жизнь. Или душу. Мой папа был такой же быстрый, особенно когда дело касалось выпивки. Он набрасывался на каждый стакан так, как будто на дне, под мерой жидкости скрывался ответ на загадку Вселенной.