- А пил он один?

- Опрос жилого сектора показал, что никто к нему в тот день не заходил. Один он употреблял.

Петрович недоуменно заскрипел стулом:

- Тогда я не понимаю, что ты маешься. Дело двухгодичной давности, подозреваемых в убийстве нет, типичное самоубийство, странное, конечно, немного, но и хер с ним! У тебя что, другой работы мало?

Я помолчал, потом тяжело поднялся со стула, обошел Петровича, нагнулся к его седому уху и снова повторил:

- Бабу эту, Петрович, пощупать надо...

Петрович вскинулся:

- Да зачем, мать твою?!

Я проигнорировал матершину, а потом свинцово уронил ему на голову:

- Потому что я после того самоубийства в течение двух лет н а э т о й б а б е двух человек из личного состава потерял.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Подполковник в отставке Новиков запрокинул лобастую голову и смотрел на меня теперь, открыв рот:

- Как, то есть, потерял?

- Как в бою теряют. В результате наступления смерти.

- Да ты чего, бля, правда, что ли? - Петрович вскочил со стула и развернулся ко мне. - Да как же это? И что значит "на бабе"? Ты, Николаич, того... не этого... - Очки соскочили с носа Петровича и уперлись в верхнюю губу, но он этого не замечал: он был растерян. - Подожди-подожди, а кто это был? Наши ведь ребята... Я их знаю?

- Знаешь.

Петрович грохнулся на стул, секунду посидел неподвижно, а потом повел себя, как в былые времена. Он снял с губы очки и вдарил огромным кулаком по столу:

- В чем дело, едрена мать! Рассказывай давай!

Я прошел на свое начальническое место и уселся в кресло.

- Значит так, по порядку. Первым был наш следователь, Ваня Косыхин...

Петрович крякнул:

- Ваня, блин... Я же его, щенка, натаскивал перед своим уходом. Как же я не знал? И вы не оповестили... Давно?

- Полтора года года уже... А не оповестили - расстраивать тебя не хотели