Хьюлетт вышел из автобуса на площади. На минуту задержался у бронзовой статуи Эроса. Бог любви наложил стрелу на тетиву и готовился пустить ее в чье-то ожидающее сердце. Что такое любовь для Хьюлетта, если его сын не должен был появляться на свет?..

"А впрочем, - подумал он, - разве другие, имея детей, знают, для чего они рождаются? Разве мы все не отравляем их своими привычками и нормами, не заботясь о том, что в новом времени, в котором будут жить дети,- эти нормы и привычхи послужат обузой. Мы стараемся вырастить их по своему образу и подобию, как будто мы - лучший вариант, платино-иридиевый уникальный образец, по которому должны создаваться все копии..."

Хьюлетт пересек площадь и свернул на длинную извилистую улицу. Постепенно реклам и витрин становилось все меньше. Начинался район Сохо убежище художников, поэтов, кварталы меблированных квартир. Здесь в сквериках прогуливались бабушки и мамы, держа на поводках малышей. Плакучие ивы мыли свои косы в фонтанах, в парке на ярких бархатных газонах лежали молодые люди.

Хьюлетт всячески оттягивал приход домой. Он боялся навязчивого решения, зревшего в нем, как единственное спасение для сына. Нужно было задавить это решение, пока оно не вспыхнуло и не сожгло его волю. Выиграть время!

Напротив виднелась хорошо знакомая вывеска паба[Паб - кабачок.] кружка с черным пивом-гинес и грубо намалеванные буквы: "елезная лошадь".

Хьюлетт вошел в паб, заказал кружку пива и бифштекс. Рядом с ним за другим столиком сидело двое подвыпивших моряков. На толстых коричневых шеях виднелись белые полоски.

Этот паб стоит здесь сто пятьдесят лет. Сюда заходил дед...

И внезапно, как Хьюлетт ни крепился, опасные мысли прорвали плотину и заполнили его мозг. Он увидел то, чего боялся, - своего деда, каким видел его в последний раз - с взъерошенной копной грязных нечесанных волос, с пеной в уголках рта. Он извивался в руках дюжих санитаров... И эта участь по слепым жестоким законам природы ожидает Хьюлетта и, может быть, его сына.