Кондайг задыхался от ненависти. Он представил себе, как дед играет с ним, качает на коленях, подбрасывает на вытянутых руках... А вот дед в китайской курильне опиума... Он полулежит на циновке, волшебные видения проносятся в его затуманенном мозгу. А потом возвращается в родную Англию, к невесте. В чемодане, рядом с награбленным золотом, лежат шарики с одурманивающим ядом и две трубки. Конечно же, он совсем не думает, что передаст свою отравленную опиумом кровь и нарушенную структуру нервных клеток сыну, внуку, правнуку. И вот рождается ребенок - с носом отца, ласковыми глазами матери, с подбородком деда и...

А если он попадет в эти условия, в больной, сумасшедший мир, "Железная лошадь" довезет его по той же дороге... А в какой мир может попасть ребенок, как не тот, что приготовили для него предки?

Хьюлетт отодвинул от себя еду, бросил на столик монету и поспешно вышел на улицу. В голове словно работали жернова.

"...Говоря о лучшем Mиpe, мы оставляем потомкам отравленные наркотиками и алкоголем клетки; отравленные предрассудками законы; нормы, сковывающие крепче, чем кандалы каторжников; свои неоконченные дела, в которых больше ошибок, чем истин; свои несбывшиеся надежды, которые могут оказаться гибельными".

Пошатываясь, Хьюлетт поднялся по деревянной лесенке. Остановился у двери. Ему было страшно входить, потому что как только он увидит малыша, он подумает о его опасении. И снова из мрака, колеблющегося в его мозгу, выплывет то самое решение...

Хьюлетт проглотил сразу две таблетки. Позвонил.

Дверь открыла Эми - тоненькая, свежая, источающая аромат духов, как вечерний цветок. Над маленьким смуглым лбом подымались волной крашеные белые волосы.

- Ты задержался, Хью. Что случилось?

- У мужей не спрашивают об этом, чтобы не приучать их ко лжи, ответил он, прошел в комнату и сел у камина.