— Это просто в голове не укладывается, — сказала Гертруда Генриховна замогильным голосом. — Лиза, вы хоть сами-то понимаете, что играете?! Это же Мендельсон, а не «Чижик-Пыжик!» — последние два слова она произнесла почти с иностранным акцентом. Лиза съежилась.

— Ни в какие воррота! — заорал опомнившийся Визирь. — Бездаррно! Бездаррно! Ррыжая куррица! Позоррище!

— Вот именно, — кивнула Гертруда Генриховна. — Мое терпение лопнуло. Я отказываюсь заниматься с вами. Так и передайте Наталье Борисовне. Впрочем, нет, я сама переговорю с ней.

Разволновавшейся Лизе представилось, как Гертруда Генриховна вплывает в окно Бабушкиного кабинета верхом на метле. И со смычком в зубах.

— Бездаррно! — повторил Визирь понравившееся слово. — Корротышка! — добавил он не совсем к месту, а потом скакнул по жердочке вбок и, склонив голову, нежно проворковал: — Перрчику, Герртруда? Каррамельку?

Гертруда Генриховна, шагая, как циркуль, подошла к визиревой клетке и накрыла ее лазоревым, в цвет попугая, платком. Это было единственное яркое пятно во всей громадной, пустой и невероятно пыльной комнате. Лиза в панике поискала, куда девать глаза от испепеляющего взгляда Гертруды Генриховны, которую с самого начала их знакомства называла про себя Горгоной Медузовной, и наткнулась на собственное отражение в высоком, потускневшем от пыли зеркале — маленькая рыжая девочка в клетчатой школьной форме прижимает к груди скрипку. А ведь все было так хорошо! Лиза без запинки отыграла упражнения зануды Шрадика, правильно вспомнила все эти душные гаммы, и Гертруда не ругалась! Занимались они всего три месяца, с сентября, и Гертруда вообще-то всегда была скупа на похвалы. А тут она даже кивнула и пробурчала: «Весьма удовлетворительно», а ведь Бабушка предупреждала Лизу, что в устах строгой преподавательницы это наивысшая похвала! Что же теперь случилось? Лиза и успела-то сыграть всего тактов десять Мендельсона…