— Ты чего вскочила?

— Па… я с тобой поеду.

— Зачем? — отец даже перестал взбивать пену в чашке

— Надо. Мне в школу надо пораньше.

Отец пожал плечами

— Тогда быстро чисть зубы. Портфель собрала?

— Да.

Наскоро почистив зубы, проглотив завтрак и выслушав от мамы нотацию по поводу торопливости, Наташа схватила портфель, сама одела что-то вроде дубленки пакистанского пошива, теплой и очень легкой и выскочив на лестницу затарахтела по ступеням вниз, напевая новую песню, которую услышала только вчера.

Машина — обычно советские советники не ездили в одиночку, даже если у каждого была своя машина — стояла у первого подъезда, рядом с ней прохаживаясь, курил дядя Юра, тоже военный советник, но полковник, а не подполковник как папа.

— Ты чего? А где папа?

Наташа сморщила нос

— С мамой ругается. Сейчас придет.

— А ты что, с нами едешь?

— Да. Мне в школу надо, дядь Юр.

Дядя Юра открыл дверцу УАЗа

— Тогда садись. А то замерзнешь…

— А это еще кто такой?

Шигаль, главный и в партийной ячейке и в нелегальном профсоюзе хазарейцев, которые возили товары, обернулся на эти слова

— Где?

— Да вон… Идет. Видишь?

Там и в самом деле был какой-то хазареец с телегой, он поворачивал на улицу Дар уль-Амман, к советскому посольству.

Шигаль, который должен был всех хазарейцев — этого хазарейца не знал. Он не платил дань за право ездить с телегой по Кабулу и возить грузы — а значит, его здесь и быть не должно было. Ни его, ни этой телеги с товарами.

— Алан. Ты его знаешь? — обратился он еще к одному хазарейцу, стоящему рядом

— Нет, рафик Шигаль, ответил Алан, солдат из группы защиты революции, стоявший на углу с автоматом около старого БТР-60ПБ, прикрывавшего улицу — я его никогда не видел.