Так мы стояли близ пристани и смотрели, как к берегу один за другим подходят большие турецкие корабли. Разгружали тюки шелковых тканей, большие кувшины с запечатанными горлами, персидские ковры и сундуки с чем-то хрупким и тяжелым. Наш хозяин - и как язык повернулся такое вымолвить! - долго ходил по базару, возбужденно тряс руками и все искал покупателей, но их не было, все тревожно глядели на море, видимо, предвещавшее бурю.

Наконец нашелся купец-еврей из Солуни, невысокий и страшный как смертный грех. Я уверен, на лицах Каина и Иуды не было столько злобы, сколько на его обличье. Он придирчиво оглядел всех нас, не отказался пощупать некоторых и, наконец, сказал на своем непонятном наречии то, что очень обрадовало продававшего нас. Тогда нас раздели донага и под надежной стражей стали проводить перед очами еврея. Меня он задержал и сказал продавцу по-гречески:

-Этого я не возьму: слишком хил.

-Хил, но вынослив,-возразил тот.-Он целый день бежал, пойманный, за моими всадниками.

Когда почти все уже прошли к сходням еврейского корабля - а еврей-купец взял всех кроме трех (в том числе Хомы) - один из пленников - болгар с Днестра враз порвал как бечеву цепи на руках и ногах, выхватил у ближайшего стражника копье и нанес удар еврею. Он не убил его, а лишь ранил в ногу. Еврей осатанел, три лучника тут же взяли на прицел остальных пленников, а болгара подняли на копья и еще живого сбросили в море.

Море, что лежит меж Царьградом и Судаком, славится своими бурями и опасностями для мореплавателя. Греки, когда впервые увидели его пенные волны, назвали Понт Эвксинский, что означает Море Негостеприимное. Мы же плыли в спокойствии и безветрии; сами волны несли нас на запад, а потом на юг. Держали нас - девяносто три человека в вонючем нутре корабля и кормили какой-то бурдой, пахшей гнилым сыром. День за днем люди умирали, и их выбрасывали в пучину морскую даже и без молитвы об усопшем. Еврей лечил рану на ноге и срывал злобу на нас.