- Ничего.

- ...Опоздал самолет. Сезон я с геологами в партии работал; я только что из Якутска. Полевые, ясно, просадил до копейки. А дай, думаю, зайду. Меня давно подмывало... - Сейчас Женя улыбался предвкушающе (сколько у него, однако, улыбок, отметил Сухоруков). - Пока нашел вас в новом районе, - махнул рукой. - Переночевать-то позволите?

- Из Якутска... - прошептал Сухоруков. - Так тебе сейчас... сколько же...

- Двадцать два.

- Боже мой. Двадцать два года...

- Извините, где у вас туалет?

- Вот; свет, ванная, полотенце - давай.

Сухоруков зажег под чайником газ и стал выставлять еду из холодильника на стол. Принес из серванта, не дыша, боясь звякнуть, водку в хрустальном графине.

- На кухне посидим, чтоб не будить, ладно? После я тебе в большой комнате постелю.

- Ясно.

- Голоден, конечно?

- Ясно. О, чаек толковый! Старый любитель, а?

- Жена запрещает, - посетовал Сухоруков. - Вечерком иногда и отвожу душу.

- Ну, - сказал Женя, - со свиданьицем!

Черту лысому такие свиданьица, хмыкнул про себя Сухоруков. Выпили.

Ему было приятно смотреть, как Женя есть. Ладный такой, собранный, невесть как очутившийся в этой белой кухоньке.

Ветчина исчезла вслед за котлетами, за ветчиной - сыр, шпроты, холодные оладьи, помидоры; вазочка из-под варенья переехала в раковину; чай пришлось заваривать дважды.

- Горазд ты, брат, жрать, - подивился Сухоруков.

- Уж коли браться!.. - Женя осоловел. Закурил, с усилием сделав глубокий вдох, чтоб затянуться. - Прилично питаетесь, - признал. - Хотя выглядеть могли бы лучше. В ваши сорок шесть распускаться нельзя, осуждающе покачал головой.

- Нельзя, - подтвердил Сухоруков.

- Давай выпьем за тебя, Женя, - сказал он. - Я хочу выпить за тебя.

В ванной долго стоял перед зеркалом, и руки его затряслись.

Женя листал зыкинскую диссертацию.