Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб. - Да, мосье. - И не забудь, - Трабо выразительно погрозил пальцем, - это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью - вот в чем секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно? - Понятно, мосье. - Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: "Пьер Трабо, булочник". Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность! - Да, мосье Трабо. - Только я открою печь, по всей улице пойдет дух горячего хлеба - и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдает электрическая пекарня. И они приходят сюда покупать плоды моего искусства. Верно я говорю? - Да, мосье. - Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звездах: они не про нас с тобой. Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки. Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри что-то гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы, и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты. Небо, небо, я пройду из края в край, я пройду из края в край небо, небо...

Блеснув моноклем, полковник Пине перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень. - И, пожалуйста, один такой. - Эти хлебцы не продаются, господин полковник, объявил Трабо. - Почему же? - Это все промахи Жюля: еще минута - и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья? - Мне, - сообщил Пине.