- Не много ли?

- Не более трехсот, клянусь вселенной, - успокаивает его Омегин, наполняя рюмки. - Никогда еще не хотелось так выпить, как сегодня. Уж больно тревожно на душе...

- Чего так? - удивляется Петр Ильич.

- Похоже, что снова стреножат нас скоро.

- Не понимаю.

- Ножки нашему фантастическому Пегасу перевяжут, чтобы далеко не ускакал, а пасся бы на ниве чистого, так сказать, диалектического материализма.

- А вы разве за идеализм или мистику в научной фантастике?

- Зачем же такие крайности! - всплескивает руками Омегин. - Но нельзя же все строго в пределах "Основ марксистской философии". У польских фантастов посвободнее. Они могут позволить себе сочинить планету, покрытую океаном сплошной мыслящей плазмы. И никто с них не требует, чтобы они объясняли, каким же образом достигнута его способность мыслить.

- У нас тоже придумал кое-кто кристаллические существа, превосходящие человека по своему интеллекту, не утруждая себя объяснением причин столь высокого совершенства, - замечает Русин.

- А по-твоему, все нужно разжевывать? - неожиданно зло спрашивает Омегин. - Все строго по Энгельсу и его теории о роли труда?..

- Если тебе известен другой путь совершенствования живых существ, то и поведай о нем читателям. Я лично против каких бы то ни было ограничений в научной фантастике, но при условии, если не строгой научной доказуемости, то хотя бы элементарной логики выдвигаемых гипотез. А то мы черт знает до чего можем дописаться!

- Ну, знаешь ли! - снова разводит руками Омегин. - Этак можно не только стреножить, но и начисто отрубить нашему Пегасу и крылья и конечности.

- А ты, значит, считаешь... - хмурится Русин, но Добрянский берет рюмку и торопливо чокается с ним.

- Хватит, пожалуй, об этом. Давайте-ка лучше выпьем!

- Да, правильно, - оживляется Сидор Омегин, ловко опрокидывая содержимое своей рюмки в рот.