Вот, наконец, тело германца вытягивается в последней судороге, из широко раскрытого рта выливается струйка крови, глаза стекленеют, а его рука, которую держит Диркот, становится тяжелой как камень. И в этот самый миг листочки под бронзовым шариком вздрагивают и чуть-чуть, едва заметно для глаз, расходятся в стороны…

Когда сполиарий уже весь забит телами, так что трупы лежат громоздясь друг на друга, Диркот аккуратно опускает последний сосуд в свое гнездо в корзине. Лепестки под бронзовыми шариками у этого сосуда, как и у всех остальных, разошлись на максимальное расстояние — они почти параллельны земле — и невидимая сила, накопленная в сосудах, поддерживает их в этом состоянии. Диркот закрывает корзину и темными коридорами спешит к выходу из амфитеатра.

Оказавшись снаружи, он останавливается и с наслаждением вдыхает свежий воздух. Солнце уже почти касается горизонта и вечерняя прохлада приятно овевает лицо Диркота. Он чувствует себя вырвавшимся из царства Аида. Оказывается в мире, кроме запаха крови и сырого мяса, есть еще запах трав и цветов… Переведя дух, Диркот собирается пуститься в путь, но его окликают: «Мамерк Пилумн Диркот?»

Диркот вздрагивает и кривится — он не любит, когда его называют полным именем, образованным из его собственного и номена гентиле его бывшего хозяина. Ну, был он рабом, зачем лишний раз об этом напоминать? Он оборачивается на голос и видит знакомого раба, а тот с показной почтительностью (к свободному гражданину обращается), но в то же время и со скрытым презрением (таким же рабом ты был, как и я), сбивчиво разъясняет Диркоту, что госпоже опять плохо, и что госпожа приказала найти его, Диркота, ибо только Диркот умеет снять терзающую госпожу боль, и вот он с ног сбился и весь Рим обежал, и в Субуре искал, и…

«Ладно», обрывает его Диркот, «слишком много болтаешь, раб… Идем.»

Весь путь до дворца на палатинском холме они идут молча, ибо говорить не о чем — все и так ясно — гемикрания — не в первый раз.