- У тебя нигде ничего не болит? - спросила мать.

- Не-ет, - протянула Катя.- Вы хотите, чтобы я физически вам помогала, а не училась? Я буду помогать. А учиться я могу и вечерами... я уже немного итальянский знаю... У них, между прочим, легкий язык... и много похожего... например, "мамма" ...

- Потом, - поморщилась мать и обняла дочь. - Я очень устала.

Как-нибудь специально сядем и обо всем расскажешь... А сейчас ешь, ешь... ты такая худенькая...

- А у них считается, что девушка должна быть именно худенькой...

- Да, да, - рассеянно закивала мать и снова обняла дочь. - Давай спать.- И размашистыми шагами пошла в сени, вернулась с тулупом, закричала, оборачиваясь. - А ты вместо того, чтобы дым глотать, занес бы свое творение!

В дверях показались на манер саней сколоченные доски и затем сам Витя, от него разило табаком. Он с грохотом установил лежанку с короткими ножками вдоль стены справа от дверей, удвинув вперед к окну стол, и указал, как Ленин или Горбачев, прямой, даже чуть выгнутой ладошкой:

- Пожалте, плис!.. Поролон принесу завтра.- И ловко сняв двумя скрюченными пальцами, как фокусник или коршун, недопитую бутылку водки со стола, он выплыл из избы в сумерки двора к отцу.

Мать было метнулась за ним, но , махнув рукой, принялась стелить дочери постель. Постелила и на секунду замерла. Кате страстно захотелось, чтобы мама, как в прежние годы, ее перед сном обняла и в лоб поцеловала, но мать со страдальческим лицом тоже заспешила на крыльцо, видимо, уговаривать старшего Жилина не пить эту горькую отраву. Катя осталась одна. Да что же они все, даже не хотят пообщаться?

Катя накрылась с головою простыней и волосатым чужим одеялом и заплакала уже в четвертый или пятый раз за день. Ну и день приезда!

Она рыдала, и ее обступали в розовой вечерней дымке старинные дворцы Италии, где на улицах повсюду памятники - из бронзы и мрамора, и лошади, и люди, и никто их не портит...